Причина, по которой эту фразу вставили в текст, состояла не только в том, чтобы заставить Москву дать обещание не вмешиваться в германские внутренние дела, но и также дать определенные гарантии немецкому общественному мнению и тем самым представить продолжение дружеских германо советских отношений политически благоприятным и привлекательным. Без такой фразы, полагал Куртиус, ему придется трудно в рейхстаге. Но советские переговорщики отвергли эту формулировку на том основании, что мир мог бы интерпретировать ее как советскую уступку мнению, что до этого уже происходило вмешательство в германские дела. Советский вариант, в свою очередь, содержал фразу: «Оба правительства согласны, что не должно предприниматься никаких попыток активно повлиять на внутренние дела другой страны, как и ранее». Германский посол возразил против последних трех слов, потому что они создавали впечатление, что прежде не было никакого советского вмешательства. Советский вариант в своей преамбуле содержал утверждение, что в отношениях между Германией и Советским Союзом «естественным путем» возник ряд проблем, которые требуется устранить в интересах неразрывных добрых отношений. Фон Дирксен возразил против слов «естественным путем», и казалось, дискуссия никогда не закончится. В конце концов был найден компромисс, и больший упор был сделан на договор в Рапалло. Полный текст выглядел таким образом:

«В отношениях между Германией и Советским Союзом со временем возник ряд вопросов, которые требуется устранить в интересах установления взаимных дружеских отношений. Поэтому два правительства сделали большую часть этих вопросов предметом всеобъемлющих дипломатических дискуссий, которые в течение последних недель происходили в Москве и в Берлине и сейчас пришли к определенному заключению. Часть взаимных личных обид уже была удовлетворительно разрешена в этих переговорах; остающиеся вопросы должны быть переданы на рассмотрение арбитражной комиссии, как это предусмотрено в соглашении от 25 января 1929 года, которая будет собираться один раз в середине года (16 июня) в Москве на свое обычное заседание.

В работе над существующими отдельными проблемами оба правительства сошлись в своем желании преодолеть возникшие трудности в духе договора в Рапалло и других существующих между ними договоров и, таким образом, продолжать политику, которую они долгие годы вели на основе этих договоров даже в новой международной обстановке. В открытых дискуссиях для них вновь стало ясно, что принципиальное различие двух государственных систем не должно служить препятствием для плодотворного развития их дружеских отношений. В то же самое время стороны признают, что не должны предприниматься никакие попытки активного вмешательства во внутренние дела другой страны. Оба правительства полны решимости культивировать взаимные отношения на этой основе и справляться с задачами, которые возникнут в будущем, будут ли эти задачи касаться непосредственных отношений между двумя странами или других вопросов, затрагивающих их интересы. Они убеждены, что таким образом будут способствовать не только выгоде их собственных стран, но и безопасности в мире».

Также и немецкая печать не заметила дружественных высказываний о Германии в речи Литвинова, которую он произнес перед Центральным исполкомом в декабре 1929 года. Дирксен считал, что Берлин должен взять инициативу в свои руки. Он предполагал, что советские страхи можно развеять публичным заявлением, которое министр иностранных дел мог бы сделать в рейхстаге, отрицая, что Германия изменила свое отношение к России. Более того, в знак проявления сердечности отношений ведущим деятелям Германии следовало бы посетить Москву.

В то время, когда посол делал эти предложения, взаимные жалобы, причем некоторые из них были вызваны мелочными обидами, стали практически единственным делом, которым занимались оба посольства, кроме каких либо важных экономических событий. Еще с конца 1929 года, когда германский кабинет министров разрешил министру иностранных дел разобраться с длинным перечнем взаимных обид с Москвой, Крестинский в Берлине и фон Дирксен в Москве провели много времени с министрами иностранных дел стран, где они работали, жалуясь на предосудительные инциденты, выясняя друг у друга мотивы и критикуя систему правления в государствах друг друга. Вся горечь, накопившаяся за последние годы, выплеснулась в этом потрясающем и беспрецедентном акте очищения, одной из самых удивительных особенностей которого была искренность, с которой германские и советские представители обсуждали свои взаимные недостатки. Дискуссии между Крестинским и фон Шубертом были отмечены вспышками страстей и совершенно «недипломатичной» откровенностью. Оба посольства и министерства иностранных дел были заняты подготовкой исчерпывающих сводок по жалобам, и послами и их помощниками было затрачено неисчислимое количество времени, проведенного за тяжелыми торгами, в которых одно оскорбление взвешивалось в сравнении с другим, шел обмен официальными опровержениями – как будто редкими товарами, при самой удивительной заботе о деталях. Целью дискуссий было избавиться от этого списка нагромоздившихся жалоб, и каждая сторона требовала, чтобы другая сторона предоставила твердые заверения и свидетельства своей доброй воли. Немцы хотели от советского правительства публичного заявления о том, что оно отмежевывается от международного и, особенно, германского коммунизма. Советские представители, в свою очередь, требовали не более чем публичного заверения, что Германия будет продолжать проведение своей внешней политики в духе договора в Рапалло.

Однако даже эти скромные требования оказывались за пределами того, что каждый из партнеров был согласен уступить. Хотя Крестинский в министерстве фон Шуберта энергично отрицал какие либо связи между Кремлем и Коминтерном, Москва считала абсолютно невозможным публично сделать такое признание. И хотя германский министр иностранных дел, подталкиваемый своим послом, мог счесть разумным еще раз дать клятву в духе договора в Рапалло, он с беспокойством стремился избежать того, чтобы дать Западу даже малейший повод для подозрения о новом германском повороте в сторону Советской России. Так что обе страны избегали всяких публичных обязательств.

В начале мая обе стороны согласились на то, чтобы все спорные вопросы передать совместной арбитражной комиссии, которой надлежало сразу же собраться в Москве. Германо советское коммюнике, которое все еще предстояло подготовить, должно было объявить о первом заседании этой комиссии. И здесь Куртиус и канцлер Генрих Брюнинг стремились не произвести ни малейшего впечатления о том, что Германия, даже в самой осторожной форме, делает выбор в пользу Востока. Когда пришло время начать составление коммюнике, возникли другие проблемы. Переговоры по коммюнике между Литвиновым и фон Дирксеном тянулись буквально неделями. Каждое слово, каждый оттенок в смысле становился причиной разногласий. В германском проекте содержались ссылки на взаимные гарантии невмешательства.

Но когда я начал просить советских экономистов, для которых запрашивалась германская виза, прийти ко мне в офис и рассказать мне о цели их поездки в Германию, советское правительство заявило такие впечатляющие протесты против такой практики, что нам пришлось от нее отказаться. В таких случаях Москва всегда имела больше рычагов, потому что могла угрожать и принимать репрессивные меры, которые мы не могли так легко предпринять сами. Таким образом, советское правительство стало ограничивать выдачу виз германским деловым представителям, когда германское посольство начало расспрашивать советских экономистов, а это привело к протестам со стороны затронутых немецких фирм, что мы не могли оставить без внимания.

Наконец, имели место несколько нарушений советских привилегий экстерриториальности; в начале февраля 1930 года помещения торгового представительства в Мюнхене подверглись налету полиции на основании ордера, гласившего, что его руководитель нарушил германские законы, пытаясь продать взрывчатку, а в августе 1932 года офицер криминальной полиции ворвался в советское генеральное консульство в Кенигсберге – за этот акт нам пришлось принести извинения. По случаю четвертой годовщины Берлинского договора «Известия» пожаловались, что «разъяренная антисоветская кампания, которая царит в Германии в течение последних месяцев, подкрепляемая судебными решениями и всякого рода демонстрациями, существенно пошатнула структуру, фундамент которой был заложен в Генуе в 1922 году», и многозначительно добавили, что германское правительство и пальцем не пошевелило, чтобы положить конец этой кампании в печати. «Тактика, используемая германским правительством, создает впечатление, что оно одобряет происходящее». В разговоре с нами Литвинов выразил опасения, что антисоветское течение в германском общественном мнении может настолько выйти из под контроля, что Берлин будет вынужден сам изменить курс своей внешней политики. Борис Штейн тоже горько жаловался на поведение немецкой печати. Вне НКИДа, утверждал он, никто уже не верит в доброжелательность Германии в отношении Советской России. Кончина Штреземана (1929) была использована в советских кругах как повод для горестных комментариев. Вначале этому человеку категорически не доверяли, но НКИД постепенно убедился, что тот не откажется от политики дружбы как с Востоком, так и с Западом. Но в отношении его преемника – д ра Юлиуса Куртиуса – они не были столь же уверены.

Пересказывая содержание таких бесед, посол фон Дирксен призывал нового министра иностранных дел продемонстрировать добрую волю. Тревожные инциденты, отмечал он, всегда происходили, имея целью омрачить добрые отношения между Германией и Советской Россией, но они никогда не вставали на пути позитивного сотрудничества, если обе стороны желали этого. Фон Дирксен предполагал, что поддержание дружественных международных отношений было именно тем, над чем оба правительства должны неустанно трудиться, и он полагал, что Берлину следовало бы показать чуть больше своего старания поддерживать дружбу с Москвой. Единственное, что советским государственным деятелям не удавалось заметить, – это то, что ни один германский министр иностранных дел или первый заместитель министра никогда не посещал Советский Союз, что совершенно контрастировало практике других стран. Более того, недавние приглашения Москвы в адрес лидеров германских деловых кругов приехать в Россию с визитом совершенно не вызвали никакого отклика в Германии.

Схожим образом Наркомат иностранных дел осуждал то, как наша пресса рассматривает коллективизацию и борьбу с кулаками, систематические попытки властей СССР подавить религию, террор, направленный против специалистов, интеллигенции и политически инакомыслящих лиц, резко возросший уровень налогов, принятых согласно пятилетнему плану, и деятельность Коминтерна. Раздраженные комментарии Бориса Штейна в «Известиях» от 21 января 1930 года и 4 февраля 1930 года, написанные под псевдонимом Современник, были типичной для того времени реакцией. Советские власти вели счет растущей частоте, с которой официальные и неофициальные высокопоставленные лица в Германии делали антисоветские высказывания. 18 ноября 1930 года газета «Известия» назвала массовое собрание Лиги в защиту западной культуры «сборищем каннибалов».

Некоторые юридические решения привели Москву в большое раздражение. Было такое судебное дело – против хорошо известного берлинского торговца произведениями искусства Лепке, в ноябре 1928 года. Лепке устроил аукцион на ряд произведений искусства, предоставленных советским правительством. Среди этих работ были и такие, которые первоначально принадлежали определенным русским владельцам и были после 1917 года национализированы. Несколько русских эмигрантов сумели добиться того, что на аукцион были наложены судебные запреты, с успехом приведя в оправдание аргумент, что Лепке пытается продать украденную собственность. Еще более серьезным фактом стало оправдание в феврале 1930 года банды фальшивомонетчиков, которые пустили в обращение большие суммы поддельных червонцев. Червонец был валютой, обеспечиваемой золотом, которую советское правительство учредило в 1922 году, чтобы остановить галопирующую инфляцию предыдущих лет. В ходе процесса, проходившего в Берлине с 6 января по 8 февраля 1930 года, аурой политики, которую это дело немедленно обрело, была создана неблагоприятная атмосфера. Подсудимые – несколько германских граждан и два лица без гражданства грузинского происхождения – приводили в свое оправдание то, что их деятельность как фальшивомонетчиков руководствовалась исключительно политическими мотивами, стремлением ослабить Советский Союз и отстоять дело грузинской независимости, а низменные мотивы обогащения тут ни при чем. В свою очередь, газета «Известия» от 7 февраля 1930 года обвинила подсудимых в том, что те являются инструментом в руках политических авантюристов, ступивших на путь новой военной интервенции против Советского государства, и потребовала от суда вынесения сурового приговора, чтобы не создавать уверенность, что все преступления против Советского Союза могут остаться безнаказанными. В своих депешах в Берлин германский посол поддерживал эту идею, и мы были почти столь же шокированы, как и Литвинов, когда подсудимые были полностью оправданы. Нарком иностранных дел (с июля 1930 года Литвинов. – Ред.) назвал это катастрофой для отношений между нашими двумя странами; со времени налета на помещения советского торгпредства в мае 1924 года, сказал он, не произошло ничего такого, что сулило бы такую беду.

Кроме того, Наркоминдел имел повод пожаловаться на мелочные случаи экономической дискриминации, на трудности, с которыми сталкиваются советские студенты в Германии, и на небольшие нарушения соглашений в различных областях. Один случай, который их очень возбудил, иллюстрирует это сводящее с ума отсутствие взаимодействия в наших делах с Советской Россией – явление, которое постоянно нас раздражало. Например, советское правительство считало совершенно естественным то, что германские деловые люди и представители, обращаясь за визой на въезд в Советский Союз, подвергались тщательному изучению в советском посольстве в Берлине и допросу о целях их поездки. Как правило, получали визы только те люди, которых специально приглашали приехать какие нибудь советские экономические учреждения.

Как обычно, Наркоминдел представил свои извинения. Карахан пообещал изучить речь Ворошилова, а когда в «Известиях» был опубликован официальный текст, оскорбительные пассажи в нем были опущены. Что касается самой демонстрации, то Карахан считал, что по натуре это народный карнавал, который нелегко проконтролировать, и предложил не принимать его всерьез, поскольку, прежде всего, подобные демонстрации для Советской России – дело новое. Подобным же образом он назвал демонстрацию в Ленинграде спонтанным выражением общественного мнения. Тем не менее, заверял нас Карахан, оскорбления германского флага на советской территории впредь допускаться не будут.

Потом тем же летом немецкие коммунисты были приняты в России с бросающимися в глаза почестями. Германские «бойцы баррикад Первого мая» совершили поездку по стране, а юным пионерам из Германии, приехавшим на молодежный слет, было заявлено в официальной брошюре, что демонстрация, в которой они собирались участвовать, должна была служить делу мировой революции. В январе 1930 года группа милиционеров германского «Рот Фронта» (военизированная организация коммунистов в противовес шуцбунду социал демократов и штурмовым отрядам (СА) нацистов. – Ред.) отправилась на советский Дальний Восток и там была принята маршалом Блюхером. На официальном приеме, устроенном в их честь, один из немцев заверил воинов Красной армии, что германский пролетариат ударит в спину собственной буржуазии, если Советская Россия подвергнется когда либо нападению.

В начале 1930 года нам стало известно, что советские профсоюзы пытаются распространить «социалистическое соревнование» на германских рабочих. Лиц, участвовавших в таком «соревновании», призывали оказывать сопротивление империалистическим войнам и защищать Советский Союз, создавать коммунистические ячейки на своих заводах, бороться против социал демократов, разрушать рейхсвер и принимать участие в первомайских демонстрациях. Интернациональные клубы моряков вели коммунистическую пропаганду среди немецких матросов, организовывали митинги, давали лекции, распространяли литературу и подстрекали матросов против своих офицеров и капитанов. Тем временем московское радио резко усилило объем своего вещания на немецком языке.

Тон всей советской прессы становился все более оскорбительным и дерзким. Каждый немецкий шаг, нацеленный на улучшение наших отношений с западными державами, порождал разгневанные комментарии; каждая немецкая неудача вызывала радостную насмешку. Выдающихся политических лидеров без разбора поливали грязью. Количество и разнообразие булавочных уколов, нанесенных нам Москвой, можно было бы описать куда более подробно – от антигерманских фильмов до таких преднамеренных провокаций, как заход советских пароходов «Тельман» и «Макс Гольц» в германские порты, где их названия имели явно антиправительственное значение.

В свою очередь, всякое политическое движение в Германии, похоже, имело определенные причины для гнева и недовольства Советским Союзом. Правые националисты ухватились за обращение с немецкоговорящим населением в СССР, антирелигиозную кампанию и открытые симпатии Москвы к гражданской войне и революции в Германии; умеренные левые были возмущены тем ядом, который изливался советской печатью на правительственные партии. По всей Германии началась кампания в прессе против советской политики, в которой любой одиночный «инцидент» превращался в сенсацию. Русские были крайне встревожены нашей реакцией. В свои последние годы на посту наркома иностранных дел Чичерин был весьма этим обеспокоен и видел здесь одну из главных причин ухудшения германо советских отношений. Он, например, считал, что резкая германская реакция на Шахтинский процесс была неоправданной.

В этой ситуации у посольства не было возможности проявить искусство продвижения государственных интересов в переговорах на высоком уровне. Не было таких вопросов, которые заслуживали бы переговоров. После разрыва отношений между Советским Союзом и Китаем Берлин взял на себя функцию представления советских интересов в Китае, а китайских – в Советском Союзе, что дало возможность обеим сторонам обвинять нас в двуличии. Но между нами самими и Советской Россией не было действительно серьезных проблем. И как ни странно, маленькие проблемы раздувались без нужных на то причин, при малейшей провокации печать обеих стран вдруг заполнялась взаимной критикой и жалобами, и большую толику дипломатического времени приходилось тратить на самые мелкие проблемы. Обе страны были настолько заняты своими внутренними делами, что уделяли мало времени конструктивному осмысливанию международных отношений. Отсюда предавалось забвению поддержание дружеских отношений с другими странами. Беспечность, с какой международные проблемы использовались демагогами в одной стране, подстегивала авантюризм такого же рода в другой; и в то время как советские правители стремились отвлечь внимание своего народа от внутренних проблем, соблазняя его перспективами грядущей мировой революции, в Германии имел большой успех профессиональный антикоммунизм. Пресса обеих стран обрушивала друг против друга потоки обвинений и оскорбительных выпадов.

Одним из примеров стал случай на праздновании Первого мая 1929 года. Поскольку начальник полиции Берлина Цоргибель запретил на тот день какие бы то ни было демонстрации, Москва, вероятно, посчитала, что должна высказаться за германских рабочих, которых таким образом принудили к молчанию. На параде, который проходил перед советскими руководителями и иностранными дипломатами на Красной площади, провезли платформу, на которой был изображен «карманный» линкор (неофициальное название трех германских военных кораблей, построенных в 1928–1934 годах в рамках ограничений Версальского мирного договора 1919 года. Фактически они были тяжелыми крейсерами и к моменту спуска по вооружению превосходили крейсера (за исключением трех английских линейных крейсеров). – Ред.), в то время строившийся в Германии. Этот корабль был расцвечен флагами имперской и республиканской Германии, а огромные транспаранты возвещали толпе, что Германия позволяет своим рабочим голодать и в это же время вкладывает миллионы в перевооружение. На верху платформы громоздились безобразные карикатуры на членов германского кабинета министров и начальника полиции. В воинствующей речи перед проходившими мимо колоннами Ворошилов сослался на политические репрессии, от которых страдает рабочий класс в других странах, и особо выделил для своих нападок начальника полиции – социал демократа по убеждениям. Но, продолжал он, невзирая на все репрессии, рабочие выйдут на демонстрацию. Были признаки того, что в кругах Коминтерна всерьез ожидали в то время всеобщей забастовки в Германии.

Разглагольствования Ворошилова и насмешка над германским флагом стали не единственными нанесенными оскорблениями. Через неделю после Первого мая огромные толпы вышли на враждебную демонстрацию перед нашим генеральным консульством в Ленинграде, и по всей стране были организованы митинги протеста с целью озвучить российские симпатии немецкому рабочему классу.

По моему мнению, повышенная чувствительность Кремля была столь же оправданна, сколь и определенные германские комментарии. Даже индустриальная Россия, думал я, не сможет решить все проблемы без тесных экономических связей с Германией, а преимущества интенсивного торгового обмена с таким громадным соседом на Востоке наверняка перевесят неудобства приспосабливания к меняющимся запросам этого соседа. Индустриализация России в долговременной перспективе не ограничит рынка для германских товаров; напротив, она создаст новые и возросшие запросы и неизбежно приведет к расширению внешней торговли. В конце концов, Англия была традиционным покупателем немецкой промышленной продукции, несмотря на то (или, возможно, благодаря тому) что индустрии обеих стран были высоко развиты. Конечно, когда я подумал, что индустриальная Россия останется зависимой от Германии, я принимал как само собой разумеющееся то, что технологически Германия всегда будет впереди Советского Союза.

Наблюдая возмущение, с которым русские реагировали на германские выражения разочарования по поводу планов индустриализации, я полагал, что очень нужно было официальное заявление какого нибудь высокопоставленного лица, влияющего на политику, чтобы рассеять эти тревоги. Возможность для этого появилась в начале 1929 года. 9 января с официальными церемониями была открыта «Неделя германской технологии» – в попытке преодолеть культурные границы между двумя странами, ознакомив московскую публику с нашими технологическими достижениями и текущими исследованиями. Она была организована при сотрудничестве с немецкими учеными, и ряд знаменитых деятелей германской науки приехали в Москву, чтобы зачитать лекции по своим областям знаний. Нарком тяжелой промышленности (автор неточен: В. В. Куйбышев (1888–1935) с 1926 года был председателем ВСНХ СССР, то есть руководил не только тяжелой промышленностью. – Ред.) Куйбышев собирался выступить на открытии этого мероприятия, а новый германский посол был приглашен для участия в этой Неделе.

Фон Дирксен приехал в Москву всего лишь за два дня до этого. Поскольку он хотел получить надлежащую аккредитацию перед своим первым появлением на публике, то сразу же занялся выполнением традиционных процедур, а я в это время стал готовить черновик для его речи. Фон Дирксену было необходимо раз и навсегда рассеять советские подозрения о том, что Германия выступает против планов индустриализации и саботирует их. Вместо того чтобы удерживать Россию в положении полуколониальной аграрной страны, говорил он своей аудитории, мы с сочувствием и интересом следим за ее усилиями в области индустриализации и окажем искреннюю поддержку, предоставляя кредиты и давая техническую консультацию. Пример германо английских торговых отношений показал, что российская индустриализация поможет усилить германо советский торговый обмен, и оратор пообещал, что станет распространять это мнение политически и лично. Эта речь прояснила политическую атмосферу от многих тревожных подозрений, по крайней мере на какое то время; в личном плане это было наилучшее представление, которое новый посол мог сделать для себя в Москве 1929 года. Надо помнить, что требовалось определенное мужество, чтобы воспринять и защищать идеи, которые не разделялись значительной частью германского делового мира, и фон Дирксен заслужил мое уважение, проявив такое мужество. Конечно, ученые, участвовавшие в «Неделе германской технологии», были полностью согласны с его речью.

Такая дипломатическая находчивость, каковы бы ни были ее эфемерные успехи, не могла проникнуть глубже поверхности. В основном германо советские отношения около 1930 года не улучшились и не охладились. Они просто сводились к рутине и воспринимались как само собой разумеющееся. Что касается двух министерств иностранных дел, то там германо советские отношения были установлены, и установлены к взаимному удовлетворению путем существующих политических, экономических и военных соглашений. Каждый знал о невысказанных прямо чувствах, с которыми оба партнера вступали в эти отношения, и ни одна из сторон не желала, чтобы эти отношения подверглись серьезным потрясениям. Так что вопрос, похоже, был улажен и вряд ли требовал обсуждений.